Taking too long? Close loading screen.
 
Международный Византийский Клуб

Днепровская купель. Свет с Запада или с Востока?

30.07.2017 — 19:00 Тимаков Владимир

Крещение Руси князем Владимиром определило судьбу страны на века вперёд — в этом сходятся все: и почитатели равноапостольного князя, и его непримиримые критики.
Российские западники считают сам факт крещения доказательством нашего «европейства». Ведь мы приняли христианство от Греции, от Европы, — утверждают они.
Так можно ли считать крещение Руси вступлением в Европейскую цивилизацию или, принимая христианство от Византии, мы ступили на совершенно иной исторический путь?
Недостоверен сам знак равенства между Грецией и Европой в её современном понимании. Ни древняя Греция (Эллада Гомера и Софокла), ни средневековая Византия к одной цивилизации с Западной Европой не принадлежали.
Разница в мировоззрении двух цивилизаций видна уже из того, что они понимали под Европой, по каким принципам они делили окружающую вселенную на части света.
Для западного человека Европа — это средоточие просвещения, обиталище наиболее передовых людей, светоч человечества, до некоторой степени — синоним цивилизации. Азия в этой антиномии, соответственно — пространство полумрака, «египетской тьмы», населённая менее полноценными людьми, создавшими менее полноценные культуры. В лучшем случае они ещё недоразвились до европейского уровня, в худшем — генетически ущербны и не смогут достичь европейского уровня никогда. В подсознании западного человека деление на «европейцев» и «азиатов» аналогично иерархической шкале гитлеровской доктрины, делившей людей на herrenmenschen и untermenschen, расу господ и расу недолюдей.
Для древних эллинов никакой качественной антиномии между Европой и Азией не существовало, оба термина означали разные части единой греческой Ойкумены. Европой называли западный берег внутреннего для Великой Греции Эгейского моря, Азия располагалась на восточном берегу. Происхождение обоих названий носит сугубо прикладное, географическое значение: от «асу» — «восход, рассвет» и «эребу» — «закат, сумрак». К этим же корням восходят имена греческих богов — богини рассвета Эос и бога мрака Эреба.
Такое ясное, логичное объяснение этимологии слов Азия и Европа, принятое ещё составителем старейшего словаря греческого языка Гесихием Александрийским, кажется самоочевидным. Но оно настолько противоречит западному представлению о «светлой» и «тёмной» частях света, что против такого объяснения буквально бунтует европейская мысль, лихорадочно выискивая иные, порой совершенно нелепые версии.
Древние эллины чувствовали себя принадлежащими в равной мере Европе и Азии. Достаточно сказать, что из Семи чудес античного мира пять созданы греками, но только одно из них — статуя Зевса — находится в Европе, остальные — в Азии и Африке.
Древние греки не отделяли себя от других народов Восточного Средиземноморья особым цивилизационным барьером. Например, своими предками они считали древних египтян. Хотя это поверье эллинов не подтверждается антропологически, оно указывает на важную особенность древнегреческого менталитета — отсутствие комплекса генетического превосходства над народами востока и юга. Это важное отличие и древней Греции, и её наследницы — Византии, от Западной цивилизации. (Подробнее о том, как западные интеллектуалы девятнадцатого века «похитили» Грецию у древнего Востока и «приватизировали» её наследие, заставив образованную публику поверить, что Эллада — исключительное родовое имение Западной цивилизации, пишут Мартин Бернал и Самир Амин).
Точно так же не несла на себе печать «европейскости», в смысле противопоставления себя Азии и другим частям света, Византия. В современной терминологии это было евразийское или даже евроафроазийское общество. В состав Византийской империи в примерно равных долях входили обширные провинции Европы, Азии и Африки. При этом их соединение в рамках одной державы следует трактовать не как промежуточное, переходное, смешанное состояние (как трактуют евразийство сторонники западной иерархии народов) и не как мультикультурализм, а как органическое единство.
Несмотря на огромную культурную роль эллинистического наследия, в Византии не наблюдалось признаков доминирования одного этноса. О многонациональном составе её элиты говорят хотя бы имена византийских императоров и вождей: Лев Исавр, Лев Армянин, Фома Славянин, Василий Македонянин и т. д.
Напротив, политическое ядро Западной цивилизации было с момента зарождения пронизано духом этнократии, подчинения одной племенной группой других племенных групп. В Англии это власть норманнов над саксами и кельтами, во Франции — франков над галлами, в Тевтонском и Ливонском орденах — германцев над пруссами и балтами, и т. д.
Дух средневековых этнократий, витавший над Западной Европой с момента её рождения, не выветрился даже в девятнадцатом веке, когда у сколоченных за века европейских наций появилась возможность стать коллективными господами над народами других цивилизаций. На особый этнический состав высших сословий в Европе нового времени указывал в 1876 году российский монархический публицист Р. А. Фадеев: «Русское дворянство — единственное высшее сословие в Европе, не происходящее из права завоевания, не отличающееся от народа своей кровью и своим племенным духом… Все европейские дворянства, потомки древних насильцев народа (как говорит Нестор)… ставят между собой и покорёнными… непроходимую грань белой и чёрной кости».
Как видим, Фадеев подчёркивает радикальное отличие Европы и России с точки зрения этнической сегрегации. Это различие подтверждается и совершенно непохожей судьбой скандинавской воинской аристократии на Западе и на Руси.
В Англии после пришествия скандинавов возникла выраженная этнократия, норманны стали правящим сословием, а саксы — их данниками-крестьянами. Это до сих пор отражается в современном английском языке, сложившемся в процессе смешения лексики двух этносов-классов. Так, названия сортов мяса — beef (говядина), pork (свинина), mutton (баранина) — происходят из норманнского наречия господ-потребителей, а названия соответствующих животных — cow (корова), pig, swine (свинья), sheep (овца) — взяты из саксонского наречия рабов-пастухов.
На Руси воины-варяги поначалу тоже играли важную роль и, казалось бы, имели основания претендовать на политическое господство. По меньшей мере, большинство первых, зафиксированных в летописях, русских князей имело варяжское происхождение и скандинавские имена. Однако ничего похожего на этнократию на Руси не возникло. Не потому, что к нам пришли другие варяги, а потому, что здесь складывалось другое общество. Этническая сегрегация не вписывалась в нашу систему ценностей. Варягам пришлось побрататься с коренным населением Русской равнины и за несколько поколений без остатка раствориться в древнерусском народе. Они не оставили даже заметных следов в русском языке, приняв, как более удобный, язык коренного большинства.
Резкая разница между Западом и Русью проявилась даже в способе принятия христианства.
Изначально и наши предки, и древние германские народы, послужившие закваской для современных народов Западной Европы, находились в очень похожем положении. И мы, и они населяли северную, малоосвоенную, не слишком удобную для интенсивной хозяйственной деятельности периферию Римской империи. И перед ними, и перед нами лежали две процветающие части древней цивилизации Рима — Западная и Восточная, возделанные и окультуренные за многие века и даже тысячелетия исторического развития.
Германцы, грубо говоря, попросту захватили жирный кусок, овладев в первую очередь его материальными богатствами. Христианство досталось им «в нагрузку», как культурное наследие порабощённых ими «менеджеров», без которых не получалось управлять завоёванным хозяйством.
Русские, наоборот, не стали завоёвывать Восточный Рим и захватывать его материальные богатства. Для наших предков главным призом, полученным от Византии, стали её духовные ценности.
Но ведь и Византия не навязывала нам веру силой. Византийское монашество посылало на Русь своих проповедников, но христианская мысль Восточного Рима не додумалась до такой агрессивной формы распространения религии как рыцарские ордена. Поистине, надо было обладать очень специфическим представлением о христианстве, чтобы именем Христовым завоёвывать другие народы и превращать их в рабов — как это практиковали, например, тевтоны и меченосцы.
Всё, сказанное выше, говорит о глубоких цивилизационных различиях между Западной Европой, с одной стороны, Византией и Русью — с другой.
Раскол христианского мира на Православный и Католический, произошедший через несколько десятилетий после Крещения Руси, не был исторической случайностью. Богословские споры о felioque развернулись на фоне глубокого различия менталитета западных европейцев и людей Византийской Ойкумены. Это были две разные цивилизации.

Днепровская купель. Рождение Российской цивилизации

Тимаков Владимир

В предыдущей публикации («Днепровская купель. Свет с Запада или с Востока?») я постарался доказать, что Византия и Западная Европа были разными цивилизациями, что, в конце концов, послужило важнейшей причиной раскола единой христианской церкви. Таким образом, Крещение Руси вовсе не стало включением нашей страны в орбиту Западного мира; не стало превращением Руси в часть Европы (в современном понимании Европы как оплота Западной цивилизации).

Но стало ли русское общество слепком с византийской матрицы после того, как приняло христианство от восточной, Константинопольской Патриархии? Почему при Святом Владимире был сделан именно такой выбор? Обоснованы ли голоса, считающие ориентацию на Константинополь главной исторической ошибкой нашего народа?

В летописи Нестора дилемма между западным и восточным христианством выражена очень отчётливо. Выбор Владимира представлен как выбор между четырьмя обособленными религиями: иудаизмом, исламом, католичеством и православием.

Окончательное решение выглядит до определённой степени произвольным решением князя и узкого круга его советников, что производит впечатление точки бифуркации. Склонись, к примеру, Владимир, на сторону католичества — и вся история могла пойти по-иному! Образно говоря, «пили бы мы сейчас баварское пиво и ездили на БМВ»…

Однако нельзя забывать, что летопись Нестора носит в значительной мере легендарный характер и многие её фрагменты составлены много лет спустя на основе преданий, а не документальных свидетельств. Когда основоположник русской исторической хроники составлял свою «Повесть Временных лет», миновало почти 70 лет после Великого раскола, и разделение православия и католичества воспринималось как непреложный факт. Но Владимир и его современники совершали свой выбор за 70 лет до раскола церквей! В их время говорить о существовании двух альтернативных течений в христианстве было явно преждевременно. Поэтому заявления о том, что русские выбрали не ту веру, которые делает, например, господин Познер, выглядят невежественно.

Исторический выбор между Константинополем и Римом совершался, скорее всего, не под влиянием религиозно-богословских споров. Решающую роль сыграли более ранние цивилизационные различия между двумя обществами, существовавшие задолго до церковного раскола и спора об опресноках.

На то, что выбор в пользу Византии был не случайным, произвольным решением Владимира Святого, указывает его повторяемость. Ведь за три десятилетия до 988 года бабушка равноапостольного князя Ольга предпочла креститься именно в Константинополе. Византийским священникам дозволялось проповедовать в Киеве, а миссию германского архиепископа Адальберта киевляне со скандалом выгнали прочь. Эту традицию выбора в пользу востока подчёркивает и Нестор Летописец: «отцы наши не принимали Вашей веры (западных миссионеров — авт.) и я не хочу».

Наиболее вероятно, что для древних русичей была неприемлема экспансионистская политика западных европейцев, которые использовали христианскую миссию лишь в качестве ширмы для амбициозных завоевательных планов. С начала девятого века франки Карла Великого, а затем наследники немецкой части его империи вели политику Drang nach Osten, вытесняя и порабощая родственные нашим предкам западнославянские племена. Трагическая судьба саксов и полабских славян была, конечно, хорошо известна лидерам Киевской Руси, и не могла вызывать симпатий к такой форме расширения границ западно-христианского мира.

Византия, в свою очередь, не представляла военно-политической угрозы для наших предков и её христианская миссия на Руси не была сопряжена с завоевательными планами. Это был важный политический аргумент в пользу Константинополя.

Не менее важным кажется то, что к моменту Крещения Руси получил широкое распространение славянский кириллический алфавит и на Балканском полуострове уже была создана достаточно разнообразная славянская литература. Константинопольская Патриархия не стремилась к культурной унификации своей паствы, не навязывала ей обязательного греческого языка богослужений и обязательной греческой письменности. Наоборот, Византия простимулировала творческую миссию Кирилла и Мефодия среди славян.

Поэтому дилемма, стоявшая перед русичами времён Владимира Святого, носила не только религиозный характер. Вопрос был сформулирован так: принять ли с западными проповедниками чужую латинскую культуру или приобщиться к родственному корпусу славянской культуры на близком и понятном языке? Это был второй, не менее важный аргумент в пользу Константинополя.

Вступая в период своего христианского ученичества, Русь словно выбирала между двумя учителями: одним жестоким и властным, желающим использовать ученика ради собственной корысти, а другим терпимым и чутким, оставляющим за учеником право на самостоятельный поиск и индивидуальное самовыражение.

Этой антиномией, собственно и объясняется весь дальнейший исторический путь России. Примкнув к Западной цивилизации, мы сильно рисковали превратиться в его зависимую периферию, как чехи, венгры, литовцы или эстонцы. (И это в лучшем случае — в худшем нас ждала судьба пруссов и полабских славян). Принимая религиозно-культурную эстафету от Византии, мы получали импульс к цивилизационному творчеству, к самостоятельному развитию.

Российская цивилизация, несмотря на своё очевидное преемство от Византии, не является слепком, механической копией её культурной матрицы. Мы — дочерняя цивилизация Византии, приобретшая свои собственные, оригинальные черты.

Одно из наиболее броских, заметных при первом же взгляде, отличий дочери-России от матери-Византии — это отличие в территориальной динамике. Византия, подобно цивилизациям Месопотамии, Индии и Китая, принадлежит к группе статических обществ, в малой степени стремящихся к расширению своего ареала. Основные усилия византийцев были направлены не на присоединение новых земель, а на удержание Римской Ойкумены. Возможно эта, сугубо оборонительная стратегия, и привела Второй Рим к историческому поражению.

Россия, напротив, вместе с цивилизациями Запада, Ближнего Востока и Великой Степи, нацелена на территориальную экспансию. Но, в отличие от всех остальных «обществ-экспансионистов» главным мотивом русского расширения становится не завоевание чужих земель, а освоение малообжитых пространств. Вся русская история, по существу — гигантский проект заселения полупустынных пространств Северной и Центральной Евразии, не покорения чужих людей, а покорения враждебной природы.

Это глубинное миролюбие, отрицавшее войну как способ обогащения, унаследовано Россией от Византии, культурный код которой был христианским не формально, как на Западе, а по существу. Вместе с тем Российское общество сохранило свои специфические национальные корни и приобрело в ходе развития новые черты, обеспечившие дочерней цивилизации такие динамизм и прочность, которые намного превзошли динамизм и прочность Византийского мира.

Всё это подтверждает правоту равноапостольного князя Владимира, который, принимая христианство с Востока, от «ненавязчивого учителя», с одной стороны приобщил нашу Родину к универсальным мировым ценностям, с другой — сохранил за Русью национально-культурную самобытность и возможность творческого развития, а не повторения чужих задов.

 

Источник